Чернильница

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Чернильница » Колизей » Поединок между Викингами и Тригадой


Поединок между Викингами и Тригадой

Сообщений 1 страница 30 из 82

1

В мою сиятельную голову пришла идея, и командор Stedman ее поддержал.
Итак — вот тема пристрелки:

Случай из жизни любой исторически важной личности (личность реальная).
Условие: должна быть ярко показана специальность и характер выбранного человека, так, чтобы даже тот, кто не знал конкретного персонажа, сразу понял, кто он и чем занимался.
+ бонусная задача — изобразить атмосферу соответствующего века.
Может быть юмор, может быть серьезный текст, может быть некая фантазия, не обязательно имеющая связь с реальностью, но имеющая прямое отношение к личности. Главное — выполнить поставленные задачи.
Не менее 12к, не более 15к.
Судьями буду я, Stedman и еще нейтральный человек (Если Ежи найдет время — он, если нет — кто-нибудь другой). Оценки по пятибалльной системе, и того —  у каждого участника по три оценки, из которых подсчитывается средняя.
Присылайте тексты мне до 02.12. включительно, оценки выставляем: 03.12.

Участники:

Loki
ArcSmoke
Растишка

Stedman
Arcadion
Hugin

Если кого забыл — просьба вежливо напомнить  :whistle:

Условия победы:

В конкурсе будут представлены две номинации — командная победа и индивидуальная.
* Командная — выигрывает весь экипаж (оцениваем по общему кол-ву набранных баллов);
* Индивидуальная — выигрывает один человек (самый крутой по показателям).
Оценивать предстоит по следующим параметрам (по пятибальной):
1. Соответствие теме.
2. Выполнение бонусной задачи (в данном случае — атмосфера).
3. Сюжет (интересность)
4. Манера подачи текста (грамотность, стиль).

Четыре оценки по пятибалльной системе, из которых вычисляется средняя.

Пристрелка завершилась победой Тригады!
Автор победитель  — РАСТИШКА!

Отредактировано Loki (03-12-2012 20:19:55)

0

2

Оооо, свершилось.
Вот это будет схватка. К судейству приглашаю также и Дракона.
Пора за попкорном.

0

3

Коварный Локи заранее выторговал большой объём, исключающий миньки. Хитрец ;).

0

4

В виду уникальности, премьерности и давней ожидаемости с моей стороны, объявляю статус этой пристрелки повышенным до уровня важного конкурса.
Т.е. победа в ней будет приравнена к победе в многотурнирном состязании.
Только попрошу командиров экипажей обговорить и опубликовать условия победы. Как одного человека, так и экипажа. Вариантов то может быть много.
Например, стоит задаться вопросом: может ли проиграть экипаж, если победителем конкурса станет один из его членов?

0

5

Тоисть, пошли милые такие междусобойчики? Ну-ну...

0

6

egituman написал(а):

В виду уникальности, премьерности и давней ожидаемости с моей стороны, объявляю статус этой пристрелки повышенным до уровня важного конкурса.
Т.е. победа в ней будет приравнена к победе в многотурнирном состязании.
Только попрошу командиров экипажей обговорить и опубликовать условия победы. Как одного человека, так и экипажа. Вариантов то может быть много.
Например, стоит задаться вопросом: может ли проиграть экипаж, если победителем конкурса станет один из его членов?


Предлагаю две номинации — командная победа и индивидуальная. Командная — выигрывает весь экипаж (оцениваем по общему кол-ву набранных баллов), индивидуальная — выигрывает один человек (самый крутой по показателям).
Оценивать предлагаю по следующим параметрам (по пятибальной):
1. Соответствие теме.
2. Выполнение бонусной задачи (то же самое, что и атмосферность).
3. Сюжет.
4. Манера подачи текста (интересность).

То бишь каждому тексту ставится четыре оценки и выводится ср.ар.
За свой текст голосовать нельзя.

0

7

Согласен со всем, разве что сейчас задумался над собственным текстом. Я не запрещал свою работу судить.

0

8

Loki написал(а):

Согласен со всем, разве что сейчас задумался над собственным текстом. Я не запрещал свою работу судить.

Я считаю, это неправильно. А если будете настаивать, то поставлю себе 5 по всем критериям и ни капельки меня совесть не замучает ;).

0

9

Stedman

Настаивать я не буду, но уметь оценить себя адекватно тоже немаловажно.

0

10

Напоминаю, что осталось совсем немного времени до эпической схватки между Викингами и ТриГадами.
Прошу командоров точно определиться с правилами.

PS Сразу по завершении схватки будет объявлен большой внутренний конкурс. Всем активным форумчанам просьба подготовиться, чтобы принять участие.

0

11

Кстати, кто как думает: кто победит?

Викинги самый первый, т.е. более опытный и старый экипаж. Там есть мастер словесных кружев, Loki; активный участник всего, что только происходит и победитель многого из этого "всего", Растишка; и подающий надежды, очень даже перспективный ArkSmoke.

Им противостоит совсем молодой экипаж ТриГада. Но если посмотреть состав, всякое желание называть их "новичками" чернеет, покрывается трещинами и отсыхает на корню. Тут и непревзойденный Stedman, рассказы которого хочется не критиковать, а вешать на стену; и Novator, не боящийся писать любые объемы; и Hugin, точно и трезво понимающий что он пишет и для чего; и новичок Arcadion, так интенсивно включившийся в работу, что опасаюсь, как бы у меня склад с медалями не опустел раньше времени.

Я решительным образом не знаю на кого поставить. Иногда мне кажется, что убойной машине Стедмана, этому тесячезубому монстру в каковую он превратил свой экипаж, не может противостоять ничто на этом  форуме. И никто.
Но Локи и Растишка — это вам тоже не баран чихнул. И как бы широко пасть не открывалася — такой костью можно запростои подавиться.
Надобно осьминога Пауля позвать из верхней тундры.

0

12

Победит ЛИТЕРАТУРА!!1! :flag:

0

13

[с нетерпением перебирает ложноножками, сглатывая обильную слюну]

0

14

Участник №1

Пугливый, едва уловимый луч света, прорвавшись сквозь пасмурное небо, ринулся через зарешёченное окно темницы вовнутрь. Ласково и ненавязчиво посеребрил капли воды на ржавых прутьях решётки, высветил грубо сколоченный стол, старые, замшелые стены и старика, который лежал на топчане с широко открытыми глазами и молча наблюдал за чёрным пауком, что свил свои сети прямо на окне.
Старик помнил этого паука, и в который раз подивился упорству насекомого. Не так давно его прошлый дом, заботливо свитую паутину в углу комнаты, нещадно разрушила пожилая служанка, которая кряхтя и непрестанно чертыхаясь на своём флорентийском диалекте, замела пол и убрала нетронутый поднос с едой. Чёрный, ловкий и бесстрашный, он кинулся на огромный веник, ослеплённый благородной яростью. Ещё бы! Долгие годы он, не щадя собственных сил, строил свой дом, трудился над детищем всей своей жизни, недоедая, недосыпая и смирившись с сырым, промозглым климатом каменных стен. И когда он понял, что силы оказались слишком неравны, чтобы спасти то, к чему он так давно шёл, тогда паук отступил, ловко увернувшись от сандалии старой женщины и опрометью бросился в темноту, чтобы затем, зализав свои раны, начать всё заново. Старик горько усмехнулся – от тяжёлого башмака инквизиции уйти не так легко и он уже слишком стар, чтобы начинать всё сначала.
Он поднялся, поглаживая ноющее бедро. Последствия строгого испытания не заставили себя долго ждать. Облокотившись о стол, старик протянул дрожащую руку и взял перо. Обмакнув его в чернильницу и старательно выводя буквы, написал: «Разве Бог, который дал нам понимание, разум и чувства, может быть против того, чтобы мы ими пользовались?». Памятуя о цензорах, он задумался о написанном. Проявив снисхождение, инквизиция разрешила ему делать записи, но это вовсе не означало, что «дамоклов меч», занесённый над его головой, так и останется в подвешенном положении. Старые обиды не дают покоя строгим судьям и им достаточно любой зацепки, чтобы счесть обвиняемого еретиком. В данный момент карающую длань правосудия удерживают лишь дель Монте и герцог Тосканский, но и это не означает, что они будут его держать бесконечно. Старый друг, Маффео Барберини, ныне неприступный и добродетельный, уже не сможет ему помочь, несмотря на своё высокое положение. Высокий сан накладывает строгие обязательства и многолетняя дружба всегда отходит на второй план, когда в дело вмешивается политика. Хотя, кто знает…
В коридоре послышались шаги. Заскрежетал в замочной скважине ключ, направляемый твёрдой рукой тюремщика, отворилась дверь. В комнату вошли и властный голос, не терпящий возражений, произнёс:
— Пора.
Старик поднялся, ещё раз обвёл взглядом своё временное пристанище и, выйдя в коридор, зашагал вперёд, по возможности стараясь идти уверенно и с достоинством. Ему это плохо удавалось – годы взяли своё, и от горделивой осанки не осталось ровным счётом ничего. Ноги противно дрожали, старик выглядел жалким, беспомощным и неуверенным. Казалось, бесконечные ступени наверх никогда не закончатся. Тяжёлое дыхание со свистом вырывалось из широко открытого рта. Он споткнулся. Сильные руки помогли ему удержать равновесие и легонько подтолкнули вперёд:
— Шагай.
Поднявшись наверх, старик зажмурился от яркого света и остановился. Слезились глаза, всё тело колотил озноб, а мышцы, слишком изношенные, чтобы такие нагрузки проходили бесследно, буквально вопили об отдыхе. Собравшись из последних сил, он медленно зашагал к высокой, в три человеческих роста двери, украшенной декоративной резьбой на религиозную тематику, отворил её и вошёл в просторный зал. Покаянное рубище, накинутое на голое тело, было твёрдым, колючим и болезненно натирало кожу. Сквозь мозаичные витражи просачивался солнечный свет, окрашенный яркими красками венецианского стекла. Длинный стол, укрытый белоснежной скатертью, терпкий запах восковых свечей в золотых канделябрах, что щедрой россыпью усеивали самые разные уголки зала… И вершители правосудия — судьи, заседатели и присяжные в одном лице. Их чёрные, мрачные сутаны резко контрастировали с окружающим великолепием и на фоне замечательной росписи огромной стены позади них, изображающей восшествие на небесный престол сына Божьего, смотрелись инородными, уродливыми кляксами. Выражение их лиц было одинаково-надменным, а твёрдо сомкнутые губы словно прятали звериный оскал и острые, падкие до человеческой плоти клыки. В их глазах не читалось жалости, они давно стали твёрдыми и безжизненными, как мраморный пол под ногами. Они лишь требовательно смотрели на старика, ожидая его покаяния.
Все обвинения давно прозвучали ещё на прошлых заседаниях. И, несмотря на своё красноречие, старик не смог избежать самого страшного из них.
«Еретик!»
Все доводы, не идущие вразрез со здравым смыслом, но в корне расходящиеся со Священным Писанием, были отметены безжалостной рукой иезуитов. Ему вспомнили все его опрометчивые высказывания, когда он, ещё молодой и глупый, пытался защищать еретические взгляды Коперника и, мало того, являлся их распространителем. Непонятно откуда появился лжедокумент, в котором он клятвенно обещал перед Богом и людьми, что не будет нигде и никогда даже упоминать о том, что Солнце находится в центре мироздания, а также распространять это еретическое учение, противоречащее учению Птолемея. Старик возражал, что впервые видит этот документ, но его жалкие оправдания для суда оказались недостаточны. Тогда он решил помалкивать, прекрасно понимая, что безжалостный маятник уже запущен, и остановить его уже не получится, разве что немного смягчить удар…
В углу зала, несмотря на летнее время, был растоплен камин, словно пастыри человеческого стада боялись холода, который своими цепкими когтями сможет подобраться вплотную к их и без того холодным сердцам. Старик посмотрел на пляшущие языки огня, охватившие своим неистовым танцем деревянные поленья внутри камина. Ему показалось, что огонь стремится затопить всю комнату и в нём слышался плач, стенания, дикие крики сожжённых заживо. На минуту перед глазами встало худое, решительное лицо Джордано Бруно, лицо воина и аскета. Он не раскаялся и без страха взошёл на костёр, словно бы сроднившись с убийственными языками пламени. Но старик не был воином. Его оружием всегда были ум, хитрость и терпение, только они помогали ему выживать в этом безжалостном мире. И пусть окружающие назовут его трусом, а инквизиторы проявят снисхождение, приняв покаяние грешника, он знал, что истина рано или поздно станет всеобщим достоянием. Он слишком стар для борьбы, но достаточно мудр, чтобы от неё не отказываться.
Он встал на колени перед судьями. Те, давно ожидая этого момента, оживились, их маски безразличия на лицах уступили место заинтересованности. Сейчас они походили на дворовых котов, которые, добравшись до сметаны, с утробным урчанием и жадностью накидывались на лакомый продукт. Словно гончие собаки, они вытянули свои шеи, в большинстве своём обросшие до неприличия жировыми складками, боясь пропустить хотя бы слово из покаяния, что произносил слабым голосом старик. Его покрытое морщинами лицо выражало смирение, руки были сложены в молитвенном жесте, а глаза слезились. Падкие до чужого унижения судьи особенно умилялись слезам, вида, конечно, не показывая. Но всё это читалось в их глазах. Откуда им было знать, что слёзы старика вызваны едким дымом, тянувшим из камина? Они хотели видеть только страдания грешника и, обманутые собственной гордыней, именно их и наблюдали.
Старик продолжал говорить. Он каялся и отрекался от своих заблуждений, его голос, отдаваясь в сводах зала, был мягким и убедительным. Он верил в силу слова и заставил поверить своих обличителей. Когда старик умолк, один из иезуитов встал и зачитал приговор:
— Ознакомившись со всем ходом дела и выслушав показания, Его Святейшество определил допросить задержанного под угрозой пытки как сильно подозреваемого в еретических, противных миру и Богу взглядах…
Старик безропотно стоял на коленях, всем своим видом демонстрируя смирение и покорность.
— …приговорить к заключению по усмотрению Святой Конгрегации. Тебе предписано не рассуждать больше письменно или устно о движении Земли, и о неподвижности Солнца… под страхом наказания, — иезуит выдержал паузу и строго посмотрел на подсудимого. — Вследствие рассмотрения твоей вины и чистосердечного раскаяния, присуждаем и объявляем тебя, за всё вышеизложенное и исповеданное тобою… как одержимого ложною и противною Священному и Божественному Писанию мыслью, будто Солнце есть центр земной орбиты и не движется от востока к западу, Земля же подвижна и не является центром Вселенной. Дабы столь тяжкий и вредоносный грех твой и ослушание не остались без всяких последствий, и ты впоследствии не сделался бы еще дерзновеннее, а, напротив, послужил бы примером и предостережением для других, мы постановили книгу под заглавием «Диалог о двух главнейших системах мира» запретить, а тебя самого заключить под домашний арест, сослав на виллу Арчетри близ Флоренции.
Жаркие языки пламени в сознании старика растаяли, и он понял, что его объявили не еретиком, а «сильно заподозренным в ереси». А это спасало от костра.
— Можешь подняться.
Он поблагодарил своих обличителей и попробовал подняться, но затёкшие ноги не позволили ему это сделать. Тогда крепкие руки стражников помогли ему встать и вывели на свежий воздух.
— Я свободен? – робко спросил раскаявшийся, обращаясь к провожатым.
Те ничего не ответили и, молча развернувшись, вошли обратно в здание. Лишь когда за ними закрылись створки дверей, старик с облегчением вздохнул. На этот раз жизненное кредо паука спасло ему жизнь. Хотя, в пауке ли дело?
Поправив спутанную, давно не мытую бороду, он огляделся. Вокруг бурлила жизнь. Уличные торговцы зазывали покупателей, звонкими, пронзительными голосами выкрикивая название своего товара. Нищие, облепив каменные ступени, протягивали руки, прося подаяния. По вымощенной брусчаткой мостовой проезжали экипажи с представителями дворянского сословия, а высоко в небе пылало солнце, своими жаркими лучами одинаково согревая всё вокруг – от мала и до велика. Старик усмехнулся. Как ни крути, а всё равно нисколечко оно не спешило в угоду проповедникам крутиться вокруг Земли.
На старика никто не обращал внимания. Вечный город жил своей жизнью и ничья другая жизнь его нисколько не заботила. Тогда он накинул капюшон и зашагал в сторону гостиницы.

Наступила ночь. Бледный свет луны освещал пустынные, словно вымершие улицы. Лишь копошащиеся у сливных ям крысы, что вышли на ночной промысел, да редкие патрули городской стражи создавали некую иллюзию жизни. Тёмный силуэт, неслышно ступая по каменным плитам, скользнул вдоль стены. Послышался негромкий стук. Дверь приотворилась, бросив узкую полоску света на ночного гостя.
— Veritas? – спросили из-за двери.
— Deceptio.
Тогда дверь отворилась полностью, впуская нежданного гостя. Как только он вошёл, хозяин тут же заскрежетал засовом, водворяя его на месте.
— Как всё прошло?
— Замечательно, — смеясь, ответил вошедший, скидывая с головы тёмный капюшон.
Хозяин улыбнулся. На него глядело лицо давешнего старика, который странным образом помолодел. Тяжкий груз прожитых лет больше не давил на плечи. Он был строен и полон энтузиазма. Его глаза, такие загнанные и смиренные на судилище, теперь смотрели открыто и дерзко. Волосы, слегка посеребрённые сединой на висках, выглядели ухоженными и опрятными, равно как и борода, подстриженная по последней моде.
— Похоже, вынужденное заточение пошло на пользу твоей фигуре. Как обычно, бутылочку Кьянти и жареные крылышки каплуна? – поинтересовался хозяин, хлопая гостя по плечу и потирая ладони.
— Боюсь, одной бутылочкой мы сегодня не обойдёмся, мой друг, — хитро подмигнул старик и прошёл к столу.
Уже далеко за полночь, давние друзья, Галилео Галилей и Его Святейшество папа Урбан VIII, допивая последнюю бутылку изумительного вина и заедая всё это дело мягким и сочным мысом, подняли последний тост.
— А всё-таки она вертится! – провозгласил Галилей.
— Воистину так! – не замедлил с ответом папа Римский.
Зазвенели бокалы и древнее, но от того не менее мудрое изречение «In vino veritas», никак не могло быть deceptio, потому незамедлительно нашло своё самое настоящее фактическое подтверждение.

Участник №2

Основано на реальных событиях.

"Аисты".

Рабочий день медленно подходил к своему концу и Никита Иванович еще долго прислушивался к звукам из соседнего кабинета. Через полчаса стало слышно, как кто-то выходит и закрывает дверь. Затем затихающий стук от каблуков — руководитель кадров, Мария Зиновьевна, пошла домой. Обычно, она позже всех работников покидала рабочее место. Никита Иванович сначала посидел минуты четыре, пристально вглядываясь в две фотографии, висевшие сбоку на стене, а дальше встал и нерешительно выглянул в коридор. Вроде никого нет. Закрыв дверь, подошел к столу и стал с волнением набирать телефонный номер. После пары гудков, в трубке прозвучал важный голос:
— Слушаю.
— Николай, — неуверенно начал он, — нам нужно встретиться.
— Иванович, — уже тоньше и дружески прозвучало оттуда, — ты же знаешь, у меня сегодня проверка. Мы и так на эти выходные планировали собраться у меня на государственной даче...
Не дав договорить, Никита продолжил:
— Помнишь, я тебе про записи говорил, которые нужно сохранить в надежном месте?
— Да ... понял, — снова меняя тон уже на серьезный, ответил Николай Валерьевич.
— Завтра в десять утра, у меня дома. Имей ввиду, за мной следят.
На этом разговор оборвался и Никита Иванович положил трубку.
=====
Он вышел из своего кабинета уже довольно поздно — была половина седьмого вечера. На улицах стоял конец апреля, однако холода ещё не отступили. Утром даже пощипывал легкий морозец. Такая она, Москва, холодная и неприступная. Зато повсюду раздавался новый хит Муслима Магомаева — "Москва — лучший город Земли."
Зарубежная дубленка, которая сама по-себе уже свидетельствовала о непростом статусе владельца, широкая норковая шапка и очки, посаженые высоко на нос — в таком виде главный герой пробивался через резкие порывы ветра, минуя редких встречных. Нужно было успеть еще в гастроном, который за полчаса закрывался. Туда добрался довольно быстро, воспользовавшись метро. В вагонах было много людей, большинство из которых возвращалась с работы, держа в руках аккуратные чемоданы. Вместе с ними стояли женщины с полными сумками и "авоськами" — наверное, последние кто успел закупиться. Однако, это не смутило Никиту. Продавцом в гастрономе был его хороший знакомый, а потому он уже давно отложил его заказ. Три пышных батона, большой кусок колбасы "Докторской", кефир, бутылка молока, сок с мякотью, спецзаказ — одеколон "Шипр" для сына, два флакончики "Красной Москвы", невестке и жене, и главное — килограмм бананов и мандарины. Бананы обернул три раза в газетную бумагу. Мало ли что, еще помнутся. Дома, запершись у себя в кабинете, долго думал, листая страницы семейного альбома.
=====
Проснулся Никита Иванович довольно рано. Честно говоря и не засыпал надолго, так — дремал. Жена поехала в институт на лекцию, а сын с невесткой, отправив ребенка в садик, пошли на работу. Посмотрел "Известия" и прошел к себе в кабинет. Подробно перебирал кассетные записи. Пару раз выглянул в окно, не стоит случайно где-то поблизости подозрительный автомобиль. Ровно в десять раздался звонок в дверь. На пороге стоял Николай Валерьевич. Быстро его впустил, повел в кабинет и предложил присесть. Долго переминаясь с ноги на ногу, открыл сейф и, доставая кассеты, сказал:
— У меня какое-то плохое предчувствие... Нет, не улыбайся, пожалуйста. Они уже ранее предупреждали меня, что будет, если я заговорю. Здесь все, что я видел. Я боюсь, они уже подозревают, что у меня на уме обнародовать эти материалы. Мы не имеем права дальше молчать. Это будет нашей страховкой. Спрячь записи туда, где никто не сможет их найти. Прошу ... — И дрожащей рукой, Никита передал пару кассет Николаю.Тот взял их затем, пару минут помолчав, произнёс:
— Извини Никита ... Они сказали, что возьмутся за мою семью, если я не помогу им... В это время в комнату ворвались трое мужчин в длинных плащах. Они не скрывали своих лиц. Схватили Никиту и прижали к стене. Затем связали короткую петлю из белой веревки и закрепили ее на балке потолка. Николай, не выдержав зрелища, отвернулся и едва сдерживал слезы. Никита Ивановч уже почти не сопротивлялся. От них не уйдешь... а казалось уже вот, вот... Выбили стул из-под ног, с головы слетели очки и он, задыхаясь, прохрипел:
— Люди дол-ж-ны... узна-ть... прав-ду...

После обеда, его найдут повешенным у себя в кабинете.
______________________

Почти два года назад. Москва. Суббота. За пару часов после партсобрання Министерства атомной энергетики.
В кабинет академика Безуса без стука вошел Николай Валерьевич:
— Слушай, выручай ...
— Что случилось?
— Да теща заболела и жена просит, чтобы я уже выезжал, а тут Шимич куда-то меня отправить хочет. Я знаю, ты химик но ... Все наши физики на дачах, меня подстраховать больше никому ... Поможешь? После недолгого молчания, Никита кивнул, а Валерьевич пожал ему руку и вышел.Через две минуты телефонный аппарат выдал пару тревожных сигналов и оттуда заинтересованным голосом отозвался президент Академии наук СССР, Шимич Вадим Сергеевич:
— Точно ты поедешь?
Немного заминаясь, Никита сухо отрезал:
— Да.
— Ну смотри. Ты будешь главой правительственной комиссии по расследованию причин и ликвидиции последствий аварии.
— Какой аварии?
— По дороге все объяснят. Вылетай в Киев.
— Я тогда домой и через полчаса буду.
— Нет. Машина уже ждет на выходе из института. Я перезвоню родным.
=====
Менее чем за семь часов уже мчался внутри колонны черных "Волг" из киевского аэропорта в сторону Чернобыля. Где-то в километре от атомной станции колонна остановилась. Академик Безус вышел из автомобиля и завороженно наблюдал за странным малиновой заревом, повисшим над ЧАЭС. Смеркалось.
Уже на месте, еще до темноты, он решил осмотреть место аварии с вертолета. Атомная станция напоминала вулкан с широким кратером на месте четвертого энергоблока. Повсюду валялись обломки конструкций, а небольшие вспышки внутри "кратера" четко давали понять, что в каждую следующую секунду может прозвучать взрыв. Постоянный "треск" в ушах не давал сконцентрироваться, а импортный японский дозиметр выдавал невиданные ранее цифры замеров радиационного фона. Первое, что пришло в голову — "Немедленно нужно эвакуировать людей!" Но другие члены были менее радикальными и поэтому это было решено отложить. Еще через час ему лично звонил сам генсекретарь ЦК КПСС, Сумонин:
— Доложить ситуацию.
— Нужно забирать людей отсюда!
— С реактором что случилось? Он работает или нет?
— Он взорвался!
После небольшой паузы, Сумонин продолжил:
— Тон свой снизь... Через сколько времени локализуют аварию?
— Авария серьезная. Точно сказать не могу.
— Так делай что-нибудь! Здесь все ждут результатов, а ты сказать не можешь? Возможно, кто-то ошибся, когда избрал председателем комиссии?
Немного помолчав, добавил:
— Жди завтра подмогу. Сказать он не может ...
На этом короткий разговор закончился.
На утро двадцать седьмого прибывают химвойска. После длительных споров членов комиссии, растерянные взгляды устремляются на Безуса:
— Что будем делать?
— Мы не можем допустить продолжение реакции, а температура внутри постоянно растет, — размышлял вслух академик, — будем засыпать реактор сверху!
С этими словами, стали разрабатывать состав смеси, которой должны "бомбардировать" энергоблок с вертолетов. Это должно предупредить дальнейший разогрев останков реактора и уменьшить величину радиоактивных выбросов в атмосферу. Но это прямой путь на "тот" мир для пилотов и экипажа. Но другого выхода тогда не было.
Большинство из тех, кого мобилизовали, были молодыми ребятами, кто не смог "откупиться", преимущественно из неполных семей. Им ничего не объясняли, просто отсылали в Киев. Многие из них так и не вернутся назад, а другие уже не смогут забыть тех событий — что тогда случились.
Опять беспокоил Сумонин:
— Как обстоят там дела?
— Засыпаем реактор. Несем многочисленные потери ... Костюмы защиты не выдерживают. Когда людей эвакуировать?
— Впереди майские праздники и митинги. Никто никуда не поедет. Сделайте все возможное, чтобы максимально уменьшить воздействие радиации.
И снова пустые гудки в трубке.
Вызвали шахтеров из Донбасса. Нужно забетонировать дно под реактором, а то атомное топливо может попасть в поверхностные воды.Через некоторое время шахтеры, ценой собственных жизней, выполнят поставленную задачу, но их доклад шокирует Безуса. Тот не теряя ни минуты, решает ехать обратно в Москву. Уже там, навестив на мгновение семью и коллег, спешит на заседание политбюро. Представив данные из зашифрованных "черных ящиков", ярко критикует конструкторов и настаивает на эвакуации. Оппоненты просят не спешить с выводами и детально разобраться в ситуации. Затем поражает всех заявлением и выходит из зала совещаний но его настигает там Вадим Сергеевич:
— Все сказанное тобой здесь, должно остаться между членами политбюро. Я надеюсь, ты понимаешь, что будет если кто-то другой об этом узнает? Подумай о семье, Никита ...
Тот только иронично улыбнулся и направился к выходу. Он снова летит в Киев.
=====
Уже преодолев последствия аварии, возвращается обратно. Его ждал третий, последний звонок Сумонина:
— Рад слышать от тебя, что все хорошо. Нужно доклад подготовить для конференции МАГАТЭ.
— Почему я? Я химик, хотя и ядерщик. Хватит с меня уже этих ужасов ...
— Или ты едешь, или партбилет на стол. Думаю, ты знаешь, о чем не нужно там вспоминать...
=====
Перед докладом в Вене, академик долго курил и листал страницы отчета, предусмотрительно "подкорректированый" советской цензурой. "Сказать им или нет?" — Этот вопрос долго мучил и дальше академика. "Нет". Время еще не пришло.
Далее был потрясающий пятичасовой доклад, после которово пятьсот ведущих ученых-атомщиков мира долго, стоя, аплодировали. Но это был не тот доклад. Не тот, на который так рассчитывал Безус. Его также оценят как попытку дискриминации президента Академии наук СССР, Шимича Вадима Сергеевича, чья фамилия красовалась на первом месте в списке констркторив блока. Затем Никиту Ивановича выберут "человеком года" в США.
=====
Но дальше все пошло не так. Через год, экспедиция добровольцев проникает в реактор и констатирует факт — топлива в реакторе не было. Получается, старания и смерти сотен ликвидаторов были напрасными? Затем конфликт с сыном, который хотел без всяких доказательств и путевок сдать свои "Жигули", как бесследно потерянный в Зоне отчуждения. Недолго думая, Никита решает выгнать его из института, тем самым спасая от открытия уголовного дела. Дело, учитывая высокий чин отца, замяли. Но все это не могло не отразиться на, и до того сильно подорванном, здоровье ученого.
Его решают госпитализировать с подозрением на лучевую болезнь. Там, лежа в палате, к нему придут на первый визит агенты КГБ. Они хорошо "накормят" его снотворным, однако медики успеют его спасти. Затем он выйдет из больницы уже совсем другим человеком ...
=====
Руководство уже давно перестало серьезно относиться к его инициативам, принимая их только "на бумаге". В 1986—1987 годах его дважды выдвигали на звание Героя Социалистического Труда, но оба раза он не был награжден. Известная версия, по которой Сумонин вычеркнул Безуса из списка, сказав: "Ученые не советуют".
Николай Валерьевич долго убеждал Никиту подать свою кандадатуру на должность в научно-технический совет. После долгих раздумий он все-таки ее выдвинул. Результат — сто "за" и сто двадцать девять "против".
=====
Последней его попыткой обратить внимание на безопасность ядерных обьектов было принятие решения по созданию специального совета по безопасности, но этот вопрос даже не рассматривали.
Он сидел у себя в кабинете, весь погруженный в мысли. "Нельзя вот так все оставить! Нельзя! Но что делать? При малейших моих попытках обнародовать все, они меня просто ликвидируют. И что дальше? Что будет с родными? Нет. Это не выход. Нужно, чтобы кто-то помог ... Я сам не справлюсь. Кто-то, в ком бы я был уверен на все сто процентов ... Николай? Он выручит в трудные минуты... Должен! Остается только дождаться, чтобы все ушли, а то еще кто-то подслушает телефонный разговор ненароком. .. "
Он сидел в кресле и долго всматривался в две фотографии — гнезда аистов, как символа перерождения жизни, и разрушенного четвертого энергоблока Чернобыльской атомной станции ... Через полчаса стало слышно, как кто-то выходит и закрывает дверь. Затем затихающий стук от каблуков — руководитель кадров, Мария Зиновьевна, пошла домой. "Все ... Хватит ждать ... Время действовать настало" — прозвучало в мыслях у Никиты Ивановича и он неуверенно стал набирать телефонный номер...
__________________________________
P.S. По мотивам фильма Дмитрия Медведева «Ликвидатор». Все имена и фамилии изменены. Все остальное частично отражает тогдашнюю реальность, а частично является домыслом автора.

Отредактировано Loki (03-12-2012 01:54:47)

0

15

Участник №3

Стук в дверь застал меня врасплох. Не спеша открывать, я подбежал к окну и поглядел на улицу. По ту сторону двери стояла поистине инфернальная фигура с птичьим клювом на лице и укутавшаяся в длинный черный плащ, будто сложившая крылья. Внушая ужас в сердца других людей, меня она успокоила: Сезар просто явился пораньше.
    Я отворил старому другу:
    — Здравствуй, Сезар. Что ты так рано?
    Фигура немного неуклюже протиснулась в дом, по пути ткнув своим клювом мне в лоб:
    — Извини. Просто мне было неуютно одному у себя дома. Ты знаешь, я всегда немного волнуюсь перед нашей работой. Поэтому и решил зайти за тобой пораньше. К тому же, нам хорошо заплатили за то, чтобы мы были на месте под покровом ночи, а сейчас быстро темнеет.
    — Видит Бог, это лучше, чем смотреть на все эти ужасы при свете дня. Ты располагайся.
    — Спасибо, — голос Сезара немного повеселел. – Где же твоя милая жена и детишки?
    Сезар ступил было на лестницу, чтобы подняться на второй этаж, но я успел крепко схватить его за руку:
    — Чщщ, тише. Они решили лечь сегодня пораньше, не буди их. Не ты один волнуешься перед нашей работой.
    — Понял.
    Я усадил своего друга за стол, а сам отправился к чулану. Мне вслед прозвучало:
    — Не помешает хороший глоток вина со специями. Для дополнительной защиты.
    — Я уверен, ты позаботился об этом перед приходом ко мне. Извини, злоупотреблять нельзя. Ты разве не слышал историю о группе докторов, которые несколько перестарались в плане дезинфекции?
    — Нет. А что с ними стало?
    — Их арестовали за пьяный дебош.
    Я открыл чулан и посмотрел на свой костюм. Сложно описать те чувства, что я испытывал, глядя на него. Гордость? Но это был не военный мундир с наградами на груди. Отвращение? Снова нет, я не ненавидел этот костюм. Я ощущал странную ответственность, смирение с выпавшей мне долей, а еще гнетущую тоску и печаль.
    — Ты уже съел чеснок? – спросил меня Сезар.
    — Конечно.
    — Сам знаешь, нам нужно постоянно есть его перед работой. Для профилактики.
    — Знаю…
    Я снял с полки свою клювастую маску и положил в нее несколько розовых листьев, а также немного розмарина, лавра и ладана, которые должны были защитить меня от чумных миазмов. Конечно, от такого обилия сильных запахов я задохнулся бы быстрее, чем заразился чумой, поэтому в клюве и было проделано два небольших отверстия. Я также проверил стеклянные вставки, защищающие глаза, и, когда удостоверился в их целостности, на время отложил маску в сторону.
    Теперь я облачился в длинный черный плащ, укрывший меня от шеи и до самых лодыжек. Он был сделан из плотной кожи и пропитан воском, во избежание контактов с зараженными. Далее я запоясался, влез в высокие сапоги и натянул пару черных перчаток.
    Надев маску, я хотел было взять длинную трость, но, к своему глубочайшему удивлению, не нашел ее. А ведь она необходима мне для работы! Не дотрагиваться же до пациента руками! Кроме того, по улицам нередко бродят безумцы, уже почти убитые чумой и потому от отчаяния готовые броситься на кого угодно…
    — Очень странно, — пробормотал я, стараясь скрыть волнение в голосе. – Не могу найти свою трость.
    — Потерять ее ты не мог, уж я-то тебя знаю. Может, кто-то из ребятишек взял?
    — Нет. Я строго-настрого запретил им подходить к чулану.
    — Тогда не знаю. Ну, если что, сможем найти тебе какую-нибудь палку.
    Признаться, меня несколько обеспокоила эта пропажа, но я решил не подавать виду и продолжил собираться. Осталось немногое: скальпель и поммандер – шкатулка для ароматических трав, отправились в небольшую сумку, закрепленную на поясе, а на голову я водрузил широкополую шляпу, обозначающую меня как доктора.
    — Я готов.
    — Хорошо. Пойдем, уже стемнело.
    Я задул свечки, освещавшие комнату, и собирался было выходить, как вдруг услышал странный скребущий звук прямо за дверью. Он повторялся раз за разом. Отперев дверь, я застыл в страхе.
    На ступеньках стояла сгорбленная в три погибели старуха и лихорадочно подметала мой порог веточным веником.
    — Ты что здесь забыла, старая? – грозно спросил Сезар.
    Бабка подняла голову, и сердце мое заколотилось в два раза чаще: она была полностью слепа.
    — Это не твой дом, — продолжал мой друг. – Пошла прочь!
    Горбунья грязно выругалась и плюнула нам под ноги, после чего поковыляла за угол.
    — Вот шельма, — пробормотал Сезар. – Черт с ней! Пойдем, друг.
    Я не шевельнулся, словно оцепенел.
    — Ты идешь? Мишель?
    С трудом я поднял ногу и сошел со ступенек вниз.
    Тьма стремительно опустилась на Ажен, превратив его в Загробное царство, где неприкаянные души плывут по узким улочкам, словно мотыльки, стараясь как можно скорее добраться до фонаря. Стояла зловещая тишина, если не считать стука ботинок по каменной кладке да перешептывания бродяг, сгрудившихся вокруг слабо полыхающего костерка, разведенного прямо на улице. Вероятно, они не так давно потеряли свое имущество и все еще находились в состоянии шока, раз не занялись грабежом и разбоем. Мы с Сезаром, стараясь держаться тени, миновали их как можно скорее.
    — Куда мы идем? – спросил я, наконец.
    — В особняк старого Мэнли. Слышал о нем? Эмигрировал во Францию из Англии, открыл свое дело, разбогател, а потом решил на старости лет поселиться в каком-нибудь спокойном городке и приехал к нам в Ажен. Тут-то фортуна и повернулась к нему задницей.
    — Ты, кажется, рад беде, что свалилась на них.
    Сезар вполоборота поглядел на меня и холодно произнес:
    — Это не имеет значения. Я обязан отправлять всех зачумленных в лазарет. Не хочу, чтобы меня в чем-нибудь заподозрили. Да и зачем покрывать обреченных?
    — Но ты прекрасно знаешь, каким местом является лазарет.
    — Знаю. Мой знакомый покончил с собой, лишь бы не отправляться туда. И, тем не менее, я должен. Мы должны. Иначе начнутся вопросы, расследования. Подумают, что и мы заражены.
    Я прекрасно понимал, что мой друг прав, но все равно по спине пробежали мурашки.
    — У него, вроде бы, большая семья. Неужели все заражены?
    — Кто-то болеет, а кто-то преставился. Сам старик еще держится.
    — Раз есть трупы, будут и мортусы, — тяжело вздохнул я.
    — Верно. К особняку уже отправили двоих. Один осужденный за убийство, другой… переболевший.
    — Господи… бедняга.
    — Да уж.   
    Свет в домах был погашен, оттуда не доносилось ни звука, из-за чего складывалось ощущение, что жители покинули целый квартал. Но это было, конечно, не так. Те, кто не впал в панику, предпочитали затаиться, тихо и покорно ожидая прихода старухи с косой. Они просто не знали, что еще можно сделать.
    Единственным местом, где царили шум и веселье, являлся местный бордель, мимо которого мы как раз проходили. В нем бесноватые гуляки, не уверенные в том, наступит ли следующий день, всецело предавались смертным грехам: чревоугодию и похоти. Они проматывали все свои деньги с девицами, не понимая, что еще больше навлекают на себя гнев Господа.
    Но это был лишь первый круг Ада: мы с Сезаром входили в зачумленный квартал.
    — Теперь никаких разговоров. Смотрим в оба и стараемся никому не попадаться на глаза, — произнес я твердо.
    Но избавленные от необходимости говорить, мы, к сожалению, не утратили способность видеть и слышать.
    Повсюду горели жаровни, пылали костры. Люди верили, что огонь и дым очищают зараженный воздух, поэтому пламя не потухает даже в ночное время. От его света на стены домов отбрасывались причудливые тени.
    Часто слышались крики: кто-то истошно вопил из своих окон, возможно тронувшись умом или испытывая адские муки. Скулили собаки и шипели кошки – люди срывали свою злобу на бродячих и домашних животных. От всего этого сердце сжималось стальными тисками, но больше всего меня пугало другое. Я слышал, как по соседней улице, слева от нас, проходила толпа флагеллантов. Эти бичующиеся фанатики якобы каялись в своих грехах и просили Создателя прекратить эпидемию. Но каким образом? Они истязали себя, били плетьми и только радовались глубоким рубцам на спине и струпьям запекшейся крови. Их крики сливались в чудовищный хор.
    Мы с Сезаром шли быстро, но не переходили на бег, боясь привлечь к себе внимание. Чуть впереди стоял мост, но нам не нужно было переходить его.
    Вдруг открылась дверь дома, что высился слева от нас, и мы поспешили отойти в тень.
    На улице показались два человека: один был хромой, а другой кривой. Они тащили за ноги чье-то тело и шумно переговаривались. Наконец, они добрались до моста и сбросили труп в воду. Хромой перевесился через перила:
    — Ты уверен, что первый был мертв? По-моему я вижу шевеление.
    — Черт с ним, — ответил кривой. – Вернемся обратно. Там еще столько добра…
    Когда мародеры скрылись, мы с моим другом продолжили путь.
    Господи, во что превращается Ажен и сможем ли мы прекратить это?
    Через некоторое время мы добрались до особняка Мэнли. У входа на уже ждали двое мортусов. Оба в холщовых костюмах, пропитанных дегтем, оба в скрывающих лицо повязках и кожаных перчатках. Однако руку нам протянул только один. Вряд ли это был осужденный убийца.
    — Морис, — представился мортус. Другой стоял в стороне и лишь холодно глядел на нас.
    Да уж, эти люди, объединенные одной обязанностью собирать тела умерших и свозить их к месту захоронения, разительно отличались даже на первый взгляд.
    — Мишель Нострадамус, — я пожал его руку. Сезар воздержался от знакомства.
    — Давайте уже приступим к работе, — второй мортус направился к двери, но я схватил его за плечо:
    — Подожди. Не пугайте людей раньше времени. Сначала мы посмотрим, можно ли будет что-нибудь сделать.
    Мы с Сезаром отворили тяжелую двустворчатую дверь и вошли в особняк. Глазам нашим открылась весьма печальная картина.
    Самого старика Мэнли мы заметили сразу: он сидел у камина в кресле, накрытый пледом. Трое его сыновей были рядом: один расхаживал по комнате, а двое сидели на диване. В соседней комнате мы увидели дочь, которая сидела на кровати рядом с трупом пожилой женщины, по-видимому матери, и сжимала ее руку. На двух соседних кроватях лежало еще два трупа: женщины средних лет и пожилого мужчины в лакейском костюме.
    Молодой человек, расхаживающий по комнате, остановился, заметив нас, и громко произнес:
    — Отец, пришли врачеватели чумы. За нами.
    Старый Мэнли тяжело повернул голову и еле слышно прошептал:
    — Тише, Дэвид. Нам нужно спокойно поговорить.
    Мы приблизились к креслу. Сезар заговорил первым:
    — Итак, кто заражен?
    — Все, кроме меня, — уже тише сказал Дэвид. – Вы сможете что-нибудь сделать, прежде чем вести нас в лазарет?
    Мы с Сезаром заговорили почти одновременно:
    — Как давно они заболели?
    — Почему «нас», если вы здоровы?
    Юноша грустно ответил:
    — «Нас», потому что я не оставлю свою семью в лазарете. Кто знает, может быть всем людям суждено умереть за свои грехи, так зачем оттягивать неизбежное? А я знаю, что за место лазарет, — после некоторой паузы он продолжил. – Первым заболел отец, потом моя сестра, а братья совсем недавно. Мы пытались укрыть их от посторонних глаз поначалу… Говорили, что они просто рано ложатся спать, но долго это игнорировать было нельзя.
    Сезар внимательно посмотрел на меня, а потом сразу же отвернулся от кресла и проследовал в комнату к девушке, всем своим видом показывая, что старик не жилец. Значит, мне предстояло заняться братьями.
    До нас донесся разговор моего друга с дочерью Мэнли.
    — Где у тебя бубоны? Подмышками?
    — Нет. Там… внизу.
    — Поднимай юбку.
    Я посмотрел на Дэвида и мне стало немного неуютно: он побледнел и глаза его налились кровью. Я не нашел слов успокоения и вместо этого произнес:
    — У вас есть кочерга?
    Сейчас она должна заменить мне трость и помочь в лечении братьев. По виду они были не так плохи, как отец, и в случае чего, смогли бы самостоятельно передвигаться.
    Тут открылась входная дверь и в дом вошли двое мортусов. Заметив меня, они двинулись вперед. Проходя мимо комнаты, в которой Сезар осматривал девушку, один из них залихватски присвистнул. А потом произнес:
    — Сколько можно нам ждать на улице? Давайте погружать трупы!
    Я всерьез забеспокоился о состоянии Дэвида, он легко мог выйти из себя. Тем не менее, он отдал мне кочергу, а сам вернулся к отцу. Я снял с ближайшего из братьев верхнюю одежду и приказал ему поднять правую руку. Подмышкой у него было несколько крупных фурункулов. Мне предстояло разрезать каждый из них и прижечь раскаленной кочергой. Потом приняться за другого брата. Господи! Как может помочь победить чуму столь варварский способ лечения? Эти люди, сидящие передо мной, неужели они исцеляться благодаря огню и железу? Или может быть благодаря прикладыванию к бубонам высушенных шкурок жаб и ящериц? Нужно взглянуть горькой правде в глаза: нам пока нечего противопоставить безжалостной силе болезни.
    Но медлить было нельзя. Я приказал второму брату держать руку первого, а сам достал из сумки скальпель и решительно начал срезать бубоны один за другим. Больной кричал, извергал проклятия, грозился расправой, но я его не слушал. Я полностью сконцентрировался на работе и не обращал внимания ни на мортусов, ни на Дэвида. Когда дело было сделано, я, не теряя времени, раскалил кочергу в камине, а после поднес ее прямо к подмышке пациента. Теперь не обращать внимания на его вопли было нельзя. По щекам его катили слезы, он дергался, но брат с удивительной для зачумленного силой не давал ему пошевелиться.
    Мое лицо наверняка исказила гримаса ужаса, но вот проблема: никто этого не видел, ведь оно было скрыто за клювастой маской. И наверняка в глазах Дэвида и его отца я был безэмоциональным чудовищем, которое пытает любимого родственника.
    Я хотел было продолжить, но тут в комнату зашел Сезар и подозвал меня и мортусов.
    — Я осмотрел дочь, — сказал он. – Для нее уже все кончено. Она умрет через несколько дней. Отец тоже. Что с братьями?
    — Можно попытаться вылечить. Но шансов очень мало. Бубоны слишком крупные, по крайней мере, у одного.
    — В таком случае нужно сейчас же вести их всех в лазарет.
    — Хорошо, — тяжело вздохнул я и кивнул мортусам.
    Они зашли в комнату с покойниками и, не смотря на истеричные протесты девушки, стали выносить их на улицу, чтобы погрузить в тележку.
    — Как это понимать? – взвился Дэвид. – Что происходит?
    — Мы отправим трупы на кладбище, а вас в лазарет.
    — Нет, я передумал. Слушайте, дайте нам просто уйти. В лазарете у нас не будет ни шанса. Даже если вы заберете у меня семью, что мне-то делать? Оставаться в зараженном квартале и ждать смерти?
    — Cito, longe, tarde (1), — мрачно произнес Сезар.
    — Вы смеетесь надо мной? Как я могу уйти, оставив фамильный особняк на разграбление мародерам?! – похоже Дэвид начал сходить с ума, он сам не замечал, как себе противоречит. – Слушайте, мы вам заплатим…
    Сезар резко схватил Дэвида за воротник:
    — Вы и так заплатили нам за то, чтобы мы не отправляли вас в лазарет при свете дня, под пристальным взглядом ваших соседей. А теперь еще хотите, чтобы мы вас отпустили разносить чуму дальше? Ну, уж нет!
    Снова вернулись мортусы. Тот, что по голосу являлся осужденным убийцей, начал говорить:
    — Слушайте, вы, лучше помогите нам погрузить оставшееся тело. Старуха слишком жирн…
    Неожиданно на него сзади набросилась девушка и вонзила в горло длинный кинжал. Мортус захрипел, а она продолжала полосовать его. Кровь брызнула мне на маску и замазала стеклянные вставки на месте глаз. Испугавшись, я отбежал назад и уткнулся спиной в дверь. Послышались звуки борьбы, тяжелый удар, крики, ругань. Когда я оттер стекла, то увидел, как один из зачумленных братьев размозжил кочергой Морису голову, а Дэвид повалил Сезара на пол, сорвал с него маску и стал душить. Я хотел было броситься другу на помощь, но тут мне вспомнились его же слова: «Я обязан отправлять всех зачумленных в лазарет. Не хочу, чтобы меня в чем-нибудь заподозрили. Да и зачем покрывать обреченных?» Эти слова заставили меня нашарить ручку двери, выбежать на улицу и скрыться во тьме.
    Я, не останавливаясь, бежал до дома, словно за мной гналась тысяча бесов. Добравшись, я скинул свой костюм, пронесся наверх и со слезами на глазах обнял жену. И на ее лице выступили слезы, и медленно стекали они по чумному пятну…

                                                                                   ***

    Что-то вырвало меня из сна, и я понял, что лежу на кровати в холодном поту. Мне снова приснилось мое давнее злодеяние. Я позволил другу умереть…
    Возле кровати стоял мой помощник и с беспокойством глядел на меня.
    — Все хорошо, — сказал я. – Что ты хотел?
    — Вас вызывают в приют, где содержатся дети, больные чумой. Снова спрашивают о вашей чудодейственной мази.
    Я вздрогнул. Мне снова предстоит испытать это. Что ж, я заслужил.
    — Едем.
    После того как мои жена и дети скончались от чумы, после того  как от доктора, не сумевшего спасти даже собственную семью, отвернулись решительно все, после того как меня вызывали на допрос в инквизицию, как еще мог Господь наказать меня? Он наделил меня даром предвидения.
    Теперь, когда я поселился в Экс-ан-Провансе и создал мазь, действительно исцеляющую людей, у меня снова появилось множество пациентов.
    Но теперь я видел их будущее и знал, кому мое лекарство поможет выжить, а кто все равно обречен умереть. Мази на всех не хватало, запас ингредиентов был ограничен, поэтому я мог давать ее далеко не всем.
    Я представил, как прохожу мимо обреченных детей, и они не понимают, почему доктор не хочет помочь им. Почему доктор подходит лишь к немногим?
    Я закрыл руками лицо и заплакал. Я в который раз пожалел о том, что убежал той ночью.
    В чем состоит мое проклятие? В том, что, несмотря на мою способность видеть будущее, в мыслях своих я все равно в прошлом.
    (1) —  Бежать из зараженной местности скорее, как можно дальше и возвращаться как можно позже.

Участник №4

Семьдесят семь
    Август. Наверное, один из самых теплых месяцев лета. Время, когда все словно замирает. Нет холодного ветра, мерно раскчивающего кроны исполинских деревьев. Нет ледяного дождя, дающего живительную влагу всевозможным травам и цветам. Только знойное палящее солнце, на ночь сменяющееся грозой с теплым ливнем.
    Вот и сейчас, ближе к часу дня, небесное светило разыгралось не на шутку, будто помышляя выжечь все живое. Патрулирующие улицы солдаты, с винтоваким за спиной, то и дело подходили к колонке попить воды и умыть лицо; легко одетые дамы обмахивались разноцветными веерами, а мужчины протирали лбы шелковыми платками, поругиваясь на духоту.
    Все. Кроме него. Сегодня он был серьезен как никогда, в сотый раз тщательно обдумывая свой поступок. Скорее всего — самый глупый и опрометчивый в своей жизни, но бесспорно заслуживающий уважения. Мужчина не волновался, хотя сперва в груди присутствовал некий тревожный огонек, который был затушен бокалом отлично сваренного пива.
    Звук его шагов по нагревшемуся за полдня бульвару отражался от стен монументальных зданий, построенных в стиле неоклассицизма имперского размаха. Своды впереди стоящего театра были укреплены огромными колонами и украшены искусно выполненными росписями; дома из камня и красного кирпича, казалось, уносились в самое небо, хотя в высоту не превышали и тройку этажей. Некоторые были облицованы темным мрамором, в котором отражались проходящие мимо люди. Храм, впереди слева, больше всего цеплял взгляд. Он был подобен картине, на которую хотелось любоваться бесконечно.
    Мужчина собрался перейти дорогу, но вдруг прямо перед ним пронеслась карета, чуть не сбив с ног. Кучер остановился и принялся обругивать его самыми последними ругательствами. Солдаты тут же поспешили на шум, но он махнул им рукой, мол, все в порядке, и бойцы, коротко переглянувшись, вернулись под тень раскидистых кленов. Отряхнувшись, мужчина зло посмотрел на кучера и миновал карету.
    Пройдя еще пару кварталов, он прибыл на место. Как предполагалось — там было многолюдно. Множество парней от восемнадцати и старше выстроились в очередь перед столом, за которым сидел сурового вида офицер и что-то записывал в журнале. Став в конец толпы, попутно собрав на себе множество взглядов, мужчина принялся ждать.
    — Следующий! — спустя полчаса донесся громогласный бас офицера. — Число, месяц и год рождения.
    — Второе декабря тысяча восемьсот девяносто первого года, — отчеканил мужчина, стоя перед офицером, который записал дату.
    — Город.
    — Гера.
    — Тюрингия? — Уточнил офицер, впервые посмотрев на собеседника: темноглазого брюнета. Черты лица заострены и довольно првлекательны. Средний рост. Одет в клетчатую рубашку и брюки.
    — Да, — кивнул он.
    — Доброволец, или по-призыву?
    — Доброволец, — возвестил человек. Сердце заколотилось чуть быстрее, но не от страха, а от гордости за себя и великую Германию.
    — Хорошо. Будешь зачислен в пулеметное подразделение. Стой! Имя и фамилию назови.
    — Отто Дикс.

    Полтора года спустя

    Зима тысяча девятьсот пятнадцатого года выдалась особенно холодной. Бесконечные морозы, сменяющиеся метелью и пургой, пробирали до костей, заставляя солдат поплотнее укутываться в теплые шинели. От порывов ледяного ветра, швыряющего в лицо крупные хлопья снега, по спине пробегали мурашки. Окоченевшие пальцы, крепко сжимающие винтовку, так замерзли, что казалось, если попробовать их разогнуть — треснут и рассыпятся маленькими осколками льда. Тишину нарушали лишь хруст снега под ногами патрульных и дикие завывания ветра.
    Из окошечка небольшой землянки, рассположенной в окопе, проходящем вдоль линии фронта, лился свет. При неровном свете свечи косые тени, плясавшие по брустверу, казались живыми, вселяя в душу солдат страх перед будущим и тоску по домашнему очагу, что остался в прошлом. Унтер-офицер пулеметного подразделения Отто Дикс сидел за грубосколоченным деревянным столом и что-то рисовал огрызком карандаша, одновременно "наслаждаясь" запахами пережаренного мяса, мужских тел и изрядно забродившего пива. Позади чадила закопченная печурка, на которой, собственно говоря, и жарилось мясо. Исходившее от нее тепло приятно разливалось по телу, согревая затекшие конечности. В помещении царило умиротворение. Казалось, что Первая мировая война, вовсю бушевавшая на территории Европы, осталась где-то там, за дверью землянки, в которой было тепло и уютно — не чета тому, что творится снаружи.
    За спиной Отто что-то упало и, дребезжа, покатилось по-полу. Раздался громкий, задористый смех солдат. Кто-то спрыгнул с лежанки и, открыв дверцу печурки, подкинул туда парочку дровишек, давая насытиться вечно голодному пламени. Но весь этот шум не мешал художнику над очередной зарисовкой, выполненной на простом листике в клеточку. Звуки были лишь фоном и остались за гранью сознания Отто. Он был "с головой" погружен в работу, не отвлекаясь на такие мелочи как смех или что-то другое. Да, пускай он рисовал не полноценную картину, — на холсте и красками, — а всего-то зарисовку простым карандашом. Но он вкладывал в нее всю свою душу и все умения, чтобы постараться максимально детально передать все тяготы и лишения войны.
    Вот и сейчас, пользуясь детальной манерой офорта, унтер-офицер изображал один из эпизодов, виденных несколькими днями ранее, и прочно засевшим в его голове. Твердая рука художника то и дело выхватывала мелкие подробности произошедшего: искаженное лицо солдата, бросающегося в свою последнюю атаку; развалины какого-то жилища, все еще дымящиеся после бушевавшего пожара; распростертое в ночи тело с оторванными конечностями. А вокруг царил мрак. Густой, как кисель и пугающий как неизвестность...
    Тарелка с кашей и несколькими кусочками мяса появилась рядом с Отто и только теперь, бросив на нее мимолетный взгляд, он понял как сильно проголодался. Благодарно кивнув солдату, позаботившемуся о своем командире, унтер-офицер принялся за еду. Дверь в землянку раскрылась и на пороге, потирая замерзшие ладони, показался старый друг художника — Пауль. Солдаты вскочили с лежанок отдавая честь унтер-офицеру. Он махнул им рукой и, подтянув колченогий табурет, сел рядом с Отто.
    — Опять за свое, — тихо сказал он, выпустив изо рта облачко пара.
    — Кто с патрульными? — вместо ответа спросил Отто Дикс, тщательно пережевывая пищу.
    — Андреас.
    Помолчали. Тишину нарушала тихая беседа солдат и треск дров в печурке. Спустя несколько минут Пауль взял рисунок художника и принялся тщательно рассматривать.
    — Красиво ты, Отто, рисуешь, — нарушил молчание Пауль. — Но грубо. Не боишься, что однажды твое творчество начальство увидит и, думаю, никак не оценит разорванного на части немецкого солдата.
    — Как сказал Ницше, — начал унтер-офицер, отставив в сторону пустую тарелку и похлопав ладошкой по томику, лежащему на столе рядом, — изображать страшные и спорные вещи есть инстинкт воли и величия художника. Он не должен бояться этого.
    — Ну-ну, — укоризненно ответил Пауль, возвращая рисунок с двумя циферками в углу: "77". — С такими темпами ты со своим Ницше встретишься очень скоро. Рискуешь ты, Отто.
    — Все мы здесь рискуем, — ровным голосом ответил художник. — И ты, и я, и пацаны эти. Недавно я видел, как кто-то прямо позади меня упал и умер, сраженный пулей... и я хотел это видеть. Я не пацифист, Пауль. Очевидно, я просто слишком любопытен. Я должен был все это видеть — голод, вшей, грязь, как от страха кладут себе в штаны. Я должен был сам испытать на себе все эти жуткие бездонные глубины жизни, вот почему я ушел на войну добровольцем...*
    Унтер-офицер Пауль сидел глядя в голубые, ничего не выражающие глаза друга. В них не было того страха или отчаяния, которое испытывал каждый, кто хоть раз побывал на войне. Там была только правда... та правда, которую видел Отто и которую изображал в своих картинах. От слабого дуновения ветерка пламя свечи колыхнулось, сгоняя наваждение.
    — И запомни, друг: я стану либо известным, либо печально известным, — закончил Отто Дикс и отвернулся, взяв в руки карандаш. Пауль тяжело вздохнул и, вытащив сигарету, вышел из землянки.
    Внезапно снаружи раздался взрыв. И еще один. И еще. Землянка сотряслась, дверь слетела с импровизированных петель, с "потолка" посыпалась земля. Свеча затухла, погрузив помещение в темноту, рассеиваемую лишь мерцанием огня в печурке. Быстро поднявшись, Отто оделся и схватил свой MG 08/18. Крикнув солдатам "За мной!" выпрыгнул из землянки, полностью отдавшись морозу и холодному ветру.
    — Прорыв! — раздалось где-то справа. В небе засвистели минометные снаряды, послышалась автоматная очередь — пули вспахали промерзшую землю в паре метров от художника. Он инстинктивно пригнулся и, расположившись в пулеметном гнезде, стал ждать. В кромешной темноте стрелять смысла не было: только пули зря потратишь. Стоит подпустить врага поближе. Впрочем, он не спешил показываться: взрывы слышались со всех сторон, то и дело в Отто летели кусочки земли вперемешку с замерзшей травой и снегом. Художник крепко вцепился в оружие, сжав в зубы. В душу начало закрадываться какое-то знакомое чувство. Страх? Нет, не страх — азарт, который дополняли крики раненых бойцов. Каждая жилка пульсировала, желая действия; пальцы будто зажили своей жизнью, так и норовя вдавить гашетку пулемета. Ледяной ветер теперь не остужал, а наоборот, разгонял кровь по венам.
    Автоматные очереди участились, постепенно вытеснив минометный огонь. Где-то вдалеке, на грани восприятия, замелькали фигуры в белых маскхалатах. Бойцы пулеметного подразделения, яростно ругаясь, тут же начали стрельбу по-противнику. Выждав несколько минут. художник подключился к ним, посылая "свинцовые подарки" в сторону линии фронта. Нельзя было подпустить врага слишком близко, ведь в первую очередь стрелять будут именно по пулеметчику.
    Андреас распластался рядом с художником, тяжело дыша.
    — Где Пауль? — прокричал Отто, на миг оторвавшись от прицела.
    — Что?! — спросил Андреас прижавшись к земле и закрыв уши руками. — Где мы?! Какой Пауль?!
    — Тво мать, Андреас... — начал гневную тираду Отто и замер, удивленно глядя как его товарищ медленно растворяется в воздухе. — Что за херня?! — закричал он, что было сил, когда оцепенение прошло.

    Спустя некоторое время

    Противник, под прикрытием танков и возобновившегося минометного обстрела подобрался почти вплотную к окопам, яростно огрызаясь короткими очередями и не давая высунуться. БОльшая часть немецких солдат была убита или ранена, и лишь немногие выжившие отчаянно оборонялись, не позволяя противнику перейти к рукопашному бою. Из командиров остался только Отто — Пауль лежал возле землянки, разорванный на части, а сама же землянка представляла собой дымящиеся после бушевавшего в ней пожара развалины; Андреас бесследно исчез, а сержант, чьей фамилии унтер-офицер не помнил с искаженным от ярости лицом бросился в свою последнюю рукопашную атаку. Все это что-то напоминало Отто, но что именно вспомнить не получалось.
    Внезапно в пулеметное гнездо, где находился художник, приземлился продолговатый предмет округлой формы. Ребристый, отражающий языки пламени на матовой поверхности. "Граната" — последнее, что успел подумать унтер-офицер, прежде чем раздался оглушительный взрыв.
    ***
    Отто Дикс проснулся рывком, будто вывалившись из дремучей пучины сна. Долго лежал, пытаясь прийти в себя. В помещении было тепло, — согревала печурка, стоявшая у дальней стены рядом с лежанками, на которых устроились беседующие солдаты, — и светло. В воздухе витал "аромат" забродившего пива, жарившегося мяса и мужских тел. Размяв затекшие конечности, художник медленно поднялся и вышел на улицу, чтобы окончательно проснуться. В голове все еще крутились обрывки тревожного сна, никак не давая успокоиться. Подсознательно унтер-офицер понимал, что это все не спроста, но здравый смысл подсказывал обратное. Растерев лицо снегом, художник вернулся в землянку и сел за стол, взяв в руку листок и обгрызок карандаша. Немного поколебавшись, вспоминая, поставил в уголке листика номер рисунка — семьдесят семь.
    Тут же в голову, подобно молоту, ударило ощущение "дежа вю". Отто был уверен, что видел эту картину ранее, но где именно — вспомнить не удавалось. Слегка помявшись, художник стал рисовать, пытаясь отвлечься. Рука то и дело выхватывала искаженное лицо солдата, рядом с развалинами дымящегося жилища. А на заднем фоне лежал разорванный труп, спрятанный под покровом ночи.
    Унтер-офицер вздрогнул, когда рядом поставили тарелку с кашей и несколькими кусочками мяса. Мгновенно побледнев, он посмотрел на солдата, принесшего своему командиру еду. Тот кивнул, загадочно улыбнулся и двинулся к своим товарищам. Дверь в землянку раскрылась и на пороге возник Пауль. Поприветствовав солдат, пододвинул табурет и сел рядом с Отто. Внимательно посмотрел на бледного как смерть товарища.
    — Отто, с тобой все в порядке? — учтиво спросил Пауль.
    — Кажется, нет, — пробормотал художник, ясно осознав что происходит. Теперь он точно знал, что будет спустя несколько минут и где унтер-офицер все это видел. Пауль что-то говорил, держа в руках листок с рисунком художника, а тот сидел, не в силах побороть оцепенение, сковавшее все тело.
    — Ладно, пойду сменю Андреаса, — сказал Пауль поднимаясь с табурета и возвращая художнику рисунок. — Твоя смена через два часа.
    Вытащив из пачки сигарету, унтер-офицер направился к двери, но его остановил внезапный окрик Отто:
    — Стой! Сейчас будет прорыв!
    Пауль обернулся всем телом и замер, удивленно уставившись на товарища. Солдаты, услышав страшное слово, обернулись в сторону командира и быстро поднялись, хватая оружие.
    — Прорыв? С чего ты взял, Отто? — с улыбкой начал Пауль. Спустя мгновение снаружи раздался страшный взрыв. Дверь слетела с петель, насмерть пришибив Пауля. В помещение ворвался ледяной ветер и грохот минометного обстрела. Неровный свет свечи потух, погрузив помещение в полутьму...

0

16

Участник №5

Ведьма чувствовала их страх. Липкий и заразный, будто чума, он протягивал свои тяжелые холодные руки и давил, душил в собравшихся горожанах желание лишний раз поднимать глаза. Те несчастные, которым  не повезло стоять в первых рядах, трусливо пятились назад, а кто-то даже прятал позорное мокрое пятно на штанах. Городские стражи судорожно хватались за алебарды и мечи, будто находились в осажденной, обреченной к поражению крепости и уже слышали победные рожки захватчика. А она шла, не замечая тяжести кандалов, с гордо поднятой головой. Осужденная на сожжение женщина смотрела прямо перед собой и под ритм ее шага подстраивалась вся процессия.
    Томас Торквемада, по случаю большой победы над ересью, облачился в свою парадную рясу и заранее встречал шествие у помоста. Рядом с отцом инквизитором находилась коллегия святого трибунала, суровая, будто зимнее утро, и безжалостная, точно Суд Божий. И точно зимним утром город был безмолвен и понур. Молчали даже петухи, которым должно было будить солнце в этот ранний час. Кричало только воронье, закрывшее черными перьями алый небесный крест.
    — Это горожане застыли в благоговении перед Истиной Божией, — сказал один из коллегии, как будто оправдываясь перед Торквемадой.
    — И в тишине этой еретикам пусть слышаться горестные ангелы, оплакивающие вечный человеческий грех, — согласился другой.
    Но отец инквизитор знал, почему город молчит на самом деле. Он, как и ведьма, чувствовал людской страх, сам оставаясь ему неподвластен.
    — Исчадье! – все же крикнул какой-то старик, сжимающий в морщинистом кулаке деревянный крест.
    Ведьма остановилась, и вместе с ней остановилась вся процессия. Ласковая улыбка легла на ее уста, а в глазах загорелся черный огонь. Старик остался нетронут, но окружавшая его родня – жена и дети, внуки и кумы, племянники и золовки – попадали замертво. Поняв, какое страшное проклятие навлек на свой род, не в меру осмелевший христианин схватился за сердце и выронил деревянный символ своей веры.
    Толпа загомонила, страшась собственного голоса, но и не способная молчать.
    — Никогда не видел такого зла в одной душе, — в ужасе прошептал один из судей коллегии.
    — У нее нет души, — ответил Торквемада, — в ней нет ничего от Бога! Только от дьявола.
    Когда процессия добралась до помоста, ноги отца инквизитора успели затечь. Торквемада с нетерпением ожидал момента, когда придаст ведьму огню, и был уверен, что в момент сожжения еретиков ангелы на небесах возносят благостные песни, готовя ему место в раю. Но ведьма не торопилась, будто стремясь оставить после себя столько страха, сколько могла. Она улыбалась, и люди падали. Она усмехалась, и несший крест монах падал, разбивая лицо о мостовую. Черные птицы то и дело падали вниз, цепляя собравшихся людей за волосы. Наконец, она предстала перед коллегией. Но сделала это так, точно сама была судьей, а не подсудимой.
    — Ты, грешная душа, обвиняешься в богомерзком занятии – в ворожбе, — зачитал Торквемада, — ты колдовала и насылала на Испанию эпидемии болезней, гнева и слабости. От твоих деяний люди падали замертво, рожали уродцев, отворачивались от единственно верного пути – от христианского. Ты же, прибегая к помощи Дьявола, свела в могилу пятерых епископов при наместнике божьем, Папе Сиксте Четвертом. По свидетельствам горожан, ты танцевала на кладбище и проводила там свои отвратительные ритуалы, тревожила сон мертвых и поднимала омерзительную нежить…
    Торквемада очень старался не запнуться, но пристальный взгляд ведьмы не позволял ему сосредоточиться. Что-то липкое и холодное поползло по его позвонку. Инквизитор вздрогнул и прервал чтение, на мгновение встретившись с еретичкой взглядом. В этот момент ударил колокол часовни, и алый небесный крест упал, подминая под себя все сущее. Он ощутил невероятную тяжесть, точно ему на плечи возложили каменную плиту. А потом раздался чей-то смех…

    ***

    Колокол звал паству к послеобеденной мессе. Торквемада остался при дворе трибунала и, уединившись в своем кабинете, решил присоединиться к молитве. Он опустился на колени и поднял полный преданности взгляд туда, где раньше находился святой образ. Но вместо знакомого до последней трещинки распятия увидел огромную, уродливую морду кота. Тварь скалилась и плевалась, обнажая тупые, редкие зубы. Инквизитор вскочил и попятился, осеняя себя крестом.
    — Изыди, дьявольское наваждение! – прошептал он, нашарив под рясой нательный крестик. Точнее, думал, что крестик – на самом деле, теперь это был прицепившийся к цепочке червь. Гад уже принялся точить нору в груди человека, вгрызаясь в плоть острыми жвалами.
    Торквемада закричал и отшвырнул плотоядного червя. А стоило наступить на него сапогом, тварь издала дикий, оглушающий визг. Из левого уха инквизитора прыснула кровь, а из правого полезли еще черви, при падении на пол превращающиеся в черных мотыльков. Сноп насекомых взвился к потолку и оттуда напал на перепуганного Торквемаду, точно хищная грозовая туча.
    Морда кота захрипела. Черный зверь с ненавистью сверлил  человека взглядом, и в его глазах, точно адских печах, полыхал огонь Геенны. Торквемаде стало нехорошо, и он, точно подкошенный, упал на колени. Его сторону тут же пополз тот самый жадный до плоти человека червь. Насекомое разрасталось на ходу и становилось все больше, больше, пока, наконец, не лопнуло само по себе. Инквизитора окатило желтоватым гноем, на который тут же снова слетелись черные мотыльки и взявшиеся невесть откуда мухи.
    Отец инквизитор, отбиваясь от темного жужжащего облака, долго дергал за ручку, пытаясь дозваться слуг или других служащих трибунала. Он избил кулаки в кровь, но дверь так и не поддалась.
    Об оконное стекло с силой ударилась большая сова. Торквемада попытался задернуть шторы, но при взгляде на город в ужасе задрожал – улицы пылали. Над паствой, на больших кожистых крыльях, летали ехидные демоны и кололи страдальцев ржавыми вилами. Ужасающий вой стоял над Испанией – люди бежали в сторону собора Святого Креста и Святой Евалии, но прямо на их пути вырастали непроходимые колючие кусты дикой розы.
    — Ты проиграл, — раздался женский голос.
    — Нет, — закричал инквизитор, принявшись бегать по комнате в поисках Библии, — пока во мне вера, грешная ведьма, я непобедим! Именем Господа Бога, я…
    Смех зазвучал сразу отовсюду, и ноги мужчины подкосились. Он снова упал и больно ударился о косяк стола. Но тут же вскочил на ноги и попятился – меж досок пола просачивалось что-то алое, пахнущее пыточными камерами.
    — Я искупаю тебя в крови твоих жертв, — шелестел голос, и Торквемада почему-то ему верил.
    С улицы послышался звон колокола, будто божественным мечом рассекающий какофонию плача горожан. Инквизитор в надежде глянул в окно, и понял, что рано возрадовался – башня ближайшей часовни падала, и колокол возносил свою песнь в последний раз. Ударившись о мостовую, металл треснул, и его быстро поглотила булькающая и пузырящаяся лава, вырывающаяся из трещин в земле. Только главный собор все еще виднелся в поддернутой дымкой дали, будто последняя из возвышающихся над хаосом крепостей.
    Нашептывая молитвы и срывающимся голосом выкрикивая «Аминь!», Торквемада не сразу понял, что у него все еще есть надежда. Впервые колосс трибунала, держащий в страхе всю страну, уже не казалась ему способным решить все проблемы и побороть любое зло.
    -Ты проиграл, — повторил голос, — я уничтожу город, после чего приду и за тобой, отец инквизитор!
    — Кто же ты есть?! – закричал Торквемада, спасаясь от бурлящей крови и взбираясь на стол.
    — Omen illis legio,*  — прошептало в ответ и захохотало. Сильное эхо пошатнуло здание трибунала.
    Стена треснула. Огромный кот выбрался из каменной кладки и пошел на обездвиженного страхом человека. Зверь был ужасен – на лысых боках твари алели десятки лиц грешников, разевающие рты в немом крике. Короткие кривые лапы заканчивались копытами, а раздвоенный хвост, нервно качающийся из стороны в сторону, напоминал плеть Дьявола.
    Инквизитор опять осенил себя крестом, зажмурился и приготовился к нападению. Но чудище медлило. Осторожно открыв глаза, Торквемада обратил внимание образовавшуюся в стене дыру – она выходила как раз в коридор и была достаточно широкой, чтобы в нее протиснулся не самый худой человека. А чудище все хрипело, запугивая, но не нападало.
    — Возложи на Господа заботы твои, и Он поддержит тебя. Никогда не даст Он поколебаться праведнику …,** — зашептал отец трибунала, спрыгнув на пол. Кровь была горячей и вязкой. К горлу Торквемады подступил комок.
    Кот щелкал зубами и бил копытами, поднимая алые брызги, но не нападал. Это придало инквизитору немного уверенности, и он с новой силой побрел к выбоине в стене, не обращая больше внимания ни на кровь, ни на чудище.
    — Отче наш, Иже еси на небесех!
    Кот завизжал пуще прежнего, но отступил. Медленно, нехотя, не сводя с человека глаз. Убедившись, что тварь не идет следом, Торквемада бросился к выбоине и протиснулся в коридор. Еще никогда он не взывал к Богу так искренне…
    Улицы были черны. Но не от гари или копоти, а от тяжести воды. Океан довлел над вздутыми телами утопленников, над снующими туда-сюда морскими тварями и казался сплошной неподъемной глыбой. Тусклый, холодный свет вяло искрился вокруг ошарашенного Торквемады, едва позволяя разглядеть пальцы на вытянутой руке. Гибкие водоросли норовили опутать его, будто веревками. Приглядевшись, стало ясно – это не водоросли, но человеческие волосы, не имеющие ни начала, ни конца. А внизу, насколько хватило взгляда, тьма.
    Сначала он решил, что задохнется, или что вода раздавит его, будто щепку. Но потом понял, что воздуха в груди  хватит ровно настолько, чтобы добраться до главного собора, а вода, хоть и давит каменным прессом, все же щадит жизнь. Святыня Креста и Евлалии была невидна вдалеке, но Торквемада знал, куда плыть. Чувствовал.
    -Ты умрешь, — зашелестел голос, и волосы-водоросли сложились в подобие женского лица, — тебе не выбраться отсюда живым…Ты в моей власти, инквизитор! Ты вкусил огня и крови, теперь я покажу тебе, что такое тьма и холод!
    «Если Бог за вас, кто против вас?»***  — подумал Торквемада и продолжил плыть, хоть его и сотрясала крупная дрожь. И было ему не только холодно, но и неописуемо страшно.
    Впереди вырос лес цепей. Ржавые, толстые звенья сцеплялись и концами уходили вниз и вверх так, что предела было не рассмотреть. Тихий, скорбный скрип разносился по бездне и тонул где-то в небытии. В гуще металлической сети находились пойманные, будто рыба, горожане. Их было много – десятки, сотни. Белые, бездыханные, поруганные, они все были мертвы. Торквемада зарыдал бы, не укради его слезы океан. Закричал бы, не страшись он потратить драгоценный кислород. Видение было ужасно и сжимало его сердце, будто до того не видел он пыток и не пытал сам, будто не подписывал смертных приговоров женщинам и старикам, будь они еретиками явными или вымышленными. Но он должен был плыть вперед, и он плыл.
    «В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх» **** повторял он про себя и раздвигал цепи руками. Те были тяжелы и настолько холодны, что руки мигом теряли чувствительность. Инквизитор старался не замечать того, как синели ногти, как вокруг, наряду с цепями, звенели кусочки выталкиваемого давлением льда. Содрав кожу, липшую к металлу, до мяса, он все же вырвался на другую сторону.
    И тут его встретила обещанная тьма. Вязкая и холодная, точно жидкая зима. Инквизитор силился не струсить и не ринуться назад, но ужас пересилил. А стоило ему обернуться, стало ясно — позади нет больше ничего. Только клокочущие подводные твари, будто ждущие чьей-то команды к нападению.
    -Для тебя погаснет свет, — ведьма торжествовала, — для тебя не останется больше надежды. Ты – мой…
    «Не дамся» — только и успел он подумать, прежде чем мощный удар отбросил его в строну. НЕЧТО издало отвратительный, оглушающий визг и, кажется, распалось на сотни отражений. Торквемада оказался окружен невидимым врагом. Новый удар скользким щупальцем завертел инквизитора во тьме, и он потерял координацию. Застыл в невесомости, чувствуя, как сгущается вода, превращаясь в вязкую смолу.
    — Ты низвергал нас во тьму, — НЕЧТО перестало визжать и заговорило сильно искаженным человеческим голосом, — ты рвал нас на куски. Имя нам — Легион, и мы заберем тебя с собой!
    Торквемада едва не потерял сознание, когда перед его лицом начали загораться зеленые вспышки, озаряющие уродливых обладателей щупалец. Он узнавал их обгорелые тела, узнавал полные ненависти глаза. И куда бы он ни бросил взгляд, куда бы ни рванул – везде его встречали еретики, восставшие под знаменем ведьмы.
    — Изыди! – закричал инквизитор, пытаясь начертить в воздухе крест.
    — Изыди с нами! – отозвалось НЕЧТО, а очередная зеленая вспышка, проявившая ведьмовскую армию, вдруг осветила и Собор Креста и Евалии, находящийся уже совсем рядом.
    Ему не хватало ни сил, ни кислорода, но страх оказался сильней. Вложив в рывок последние капли веры и жажды жить, Торквемада поплыл вперед. Точнее, заскользил, едва способный шевелить руками и ногами под толщею смолы. Зеленые вспышки становились ярче по мере приближения к Собору, и инквизитор уже видел приоткрытые ворота, у подножия которых полыхала одинокая свеча. Полыхала из последних сил, будто спасительная рука, протянутая тонущему во тьме человеку.
    Когда он уже почти дотянулся до ворот, его схватило щупальце и потянуло назад, в кишащую тварями тьму. Изогнувшись в невероятную фигуру, Торквемада отчаянно вцепился в уродливый отросток зубами. Еретик завизжал и отдернул пораненное щупальце, а инквизитор, задыхаясь, потянулся к затухающей свече. Огонек дрогнул и померк, но за долю секунды Торквемада все-таки успел ухватиться за дверное кольцо. Ворота скрипнули, и сзади раздалась страшная какофония крика, визга и хрипа Легиона…
    Это был тихий воскресный день, шло богослужение. Горожане, склонив головы, внимали проповеди священника. В высокие витражные окна лился медовый полуденный свет. Золотое солнце лучилось над собором, город мирно тешился в тепле весенней поры. Над алтарем горели сотни свечей, свежие цветы благоухали у ног святых, а нежные голоса хоровиков поспевали Всевышнего.
    Торквемада засмеялся, точно безумец, и упал, будто подкошенный. И все-таки, он победил.

    ***

    Ведьма закричала, и от ее крика небо потемнело, будто затянутое черной пеленой. Вороны завторили голосу еретички, и город на мгновение погряз в тенях. Но как бы ужасен ни был ее гнев – она проиграла. Инквизитор, удивленно хлопая глазами, стоял целым и невредимым, а ее руки, заломленные за спину, уже приковали к костровому столбу. Торквемада одолел чары, нашел выход из лабиринта, который она для него выстроила. Бог ли, дьявол – кто бы ему ни помогал, он делал это на совесть.
    — И по сему, — чуть дрожащим голосом закончил инквизитор, стряхивая  остатки наваждения, — ты приговорена к сожжению!
    Он сам поднес огненный факел к ее ногам, сам бросил его, позволяя соломе заняться голодным пламенем. И он же смотрел ей в глаза, теперь уже будучи уверенным, что на небесах, в райских садах, его точно ждет теплое местечко.

    * Имя мне – легион (лат.)
    ** (Псалтирь. LIV, 23)
    *** (Апостол Павел, Послание к римлянам, 8, 31)
    ****  (Библия Послание 1 Иоанна Стих 4..18)

0

17

На данный момент это все, что у меня есть.
Шестой участник не успевает, хоть ему и было дано 10 дней. Убью гада. Жестоко.

0

18

1. Соответствие теме.
2. Выполнение бонусной задачи (в данном случае — атмосфера).
3. Сюжет (интересность)
4. Манера подачи текста (грамотность, стиль).

Да простят меня участники и сочувствующие, но я не смог оценить по-другому. Все рассказы понравились. С таким подходом первый пункт оценки можно было отбрасывать за ненадобностью — все справились на отлично.

Оценки здесь
1

5
5
4
4

Среднее арифметическое=4.5

2

5
4
4
5

4.5

3

5
5
4
4

4.5

4

5
5
5
5

5

5

5
4
4
4

4.25

Отредактировано Stedman (03-12-2012 02:28:53)

0

19

Мои оценки ждите ближе к полудню.

0

20

Мои оценки будут ближе к ночи.
Скользнул несколько абзацев наугад — весьма интересно. :)

0

21

Я буду выкладывать оценки по одной, по мере прочтения текстов, редактируя это сообщение.

Оценочки

Участник №1.
Рассказ почти созревшего автора. Поначалу казалось, что атмосферность на отличном уровне, но позже пришло понимание, что это впечатление искусственное — т.е. полностью насытить текст средневековьем автору на мой взгляд не удалось. Правда, я привередлив в этом вопросе.
Также, несмотря на чтение без остановок, даже с удовольствием, не готов поставить отлично за интересность. Рассказ хорошо выдержан, прекрасно завершен, но сказать, чтобы я просто "проглотил" его — не могу.
Стиль и грамотность — твердая четверка. Временами встречались смешные обороты — они отвлекали от чтения и требуют правки.
Итого.
Написано отлично. Но по отдельным направлениям оценки выглядят так:
5, 4, 4, 4.
Средний балл: 4,25

Участник №2
Атмосферно. Интересно. Хорошо передается настрой главного героя. Подводит изложение. Слишком рваное, даже для передачи тревожного настроения. С частым переходом между настоящим и прошедшим временем. Создается впечатление, что автор здесь не столько умел, сколько по-хорошему вдохновлен, эмоционален.
Оценки: 5, 5, 5, 3
Средняя 4,5

Участник №3
Мне понравилось все. Атмосфера, сюжет, написание — претензий нет. Какой-то малости не хватило, чтобы считать рассказ безупречным. Но чего именно не хватает — не пойму. Поэтому: 5, 5, 5, 5
Средняя оценка 5

Участник №4
Отдельные слова требуют правки. Но в целом — практически безупречно.
5, 5, 5, 5
Средняя оценка: 5

Участник №5
Хорошо написанное непонятно что. Сюжет незамысловат и тонет в изобилии красочных глюков. Атмосфера заменена все той же красочностью глюков. Боюсь, что и главное условие (яркая выраженность специальности и характера) пострадало, пущенное на растопку все тех же ярких околонарковских видений. Скажу честно: начав читать с увлечением, быстро потерял интерес на очередном куске галлюцинаций. Торквемаду, к сожалению, я не нашел. ГГ отвечает, конечно, каким-то критериям набожного стойкого человека, но почему я должен верить, что это сам Торквемада?
4, 4, 3, 4
Средний балл: 3,75

Персонально я бы отдал победу участнику №4. Третий тоже очень хорош.

Уровень оказался неожиданно высок.
Честно, не ожидал.
Теперь я уверен, что в Чернильнице есть 5 человек, способных взяться за любую работу.
Это радует.
Очень.

0

22

Оценко

Автор №1
Слишком много описаний и слишком мало действия. В какой-то момент стало скучно читать. Весь тот объем, потраченный на просторные размышления и описания, можно было отвести под динамику, более ярко передать события и переживания, более живо. А так, самое веселое во всем рассказе – паученок.
5
3
3
4
3.75

Автор №2
Очень рвано, лично я в некоторых местах путался. Зато, атмосфера присутствует как надо, сразу как будто в советских временах очутился.
5
5
4
4
4.5

Автор №3
Это великолепно. Нет слов. Понравилось все, от первой, до последней буквы.
5
5
5
5
+5.0

Автор №4
Без комментариев – все отлично.
5
5
5
5
5.0

Автор №5
Страшилка.
5
5
5
5
5.0

На мой взгляд, победитель — Автор №3

Отредактировано Loki (03-12-2012 19:43:42)

+1

23

Loki, Дракон не сможет судить, так что подводи итоги.
А я проведу награждение.

0

24

Ну что, судя по полученным оценкам, победу одержал участник номер 4, или всеми любимый РАСТИШКА!
Поздравляю сотоварища по экипажу!

Хотя лично я, как инициатор пристрелки, в восторге от автора номер 3, или Hugin.

Отредактировано Loki (03-12-2012 20:01:35)

0

25

Расти! Убил наповал!  :flag:
Мне Hugin тоже очень понравился, но самую малость чего-то не хватило. Так и не понял чего. И до сих пор не пойму.
Как будете делить победу между экипажами?

0

26

Считаю, что мой экипаж ушел в дисквалификацию, т.к., один из участников работу не сдал.
Значит, победа числиться за Тригадой, с чем их и поздравляю своим холодным северным поздравлением!

0

27

Loki, сурово, но справедливо. Да будет так.
А по среднебальному на каждый экипаж?

0

28

Вякинги: 5+ 4.25 + 5 + 3.75 + 5 + 5 = 3,8
Тригада: (4,5 х 5) + 4,25 + 5 + 3.75 + 5 = 4,5

0

29

Эмм... спасибо за столь щедрые оценки. Честно — не ожидал и думал, что текст будет провальным. Ведь написал я его всего-то за полтора дня.  :blush:

Отредактировано Растишка (03-12-2012 21:35:50)

0

30

Это было круто :) Всем спасибо за участие и судейство. Растишка молодец! Да все молодцы :)

0


Вы здесь » Чернильница » Колизей » Поединок между Викингами и Тригадой